ivgnnm

2012/04/08

Два взгляда на Достоевского

Первый
Финансов-экономический
Достоевский как жертва слома паризитической помещичьей системы

Итальянский неомарксист Гуидо Карпи попытался исследовать связь экономического крушения дворянской системы в России и творчества Достоевского. Во многом невротическая литература писателя явилась плодом его вынужденной самостоятельности существования.

Издательство «Фаланстер» издало книгу итальянца, профессора Пизанского университета Гуидо Карпи «Достоевский-экономист. Очерки по социологии литературы». Карпи давно интересуется Россией, он — автор «Истории русской литературы», первого подобного издания на итальянском языке. И, в отличие от российских литературных критиков, он не стесняется связывать творчество писателей с социально-экономическими особенностями эпох их творчества.

Так, русская литература первой половины XIX века в основном была основана на паразитизме писателей – позволить себе заниматься сочинительством могли позволить себе только помещики, фактически – рабовладельцы. Достоевский – первый крупный писатель той поры, вынужденный сделать творчество средством к существованию.

2. Культурологический
М.С.Уваров. БИНАРНЫЙ АРХЕТИП
ЧАСТЬ III. АМБИВАЛЕНТНОСТЬ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОГО ЛАНДШАФТА
3.3 Символы жизни и смерти в образах Петербурга

Антитетика русского самосознания четко опосредованна проблемой, которую можно обозначить одним словом — «Петербург». Метафизические ландшафты «северной столицы», несомненно, представляют одну из значимых территорий работы антиномического дискурса. Петербург самой судьбой предназначен для ответа на амбивалентные вопросы типа «что есть Россия», «какова природа русского самосознания».

Любой вопрос о Петербурге вызывает гамму ассоциаций, особую переполненность души и сердца. О Петербурге в принципе невозможно говорить с помощью строго логического дискурса. Город, не знавший в своей истории классического европейского средневековья, тем не менее является городом древним, мудрым, в чем-то глубоко иррациональным и вполне соответствующим критериям европейской «столичности».

Очевидно, что в природе Петербурга заключен особый род ментальности, связанный с проблемой жизни и смерти. В «Петербургских пророчествах» В.Вейдле устами одного из своих респондентов замечает: «Петербург — искусственный город, возникший необычайно быстро, и когда российское государство распадается, он исчезнет с такой же быстротой». Н.П.Анциферов, один из самых тонких исследователей культуры Петербурга, писал: «Пушкин был последним певцом светлой стороны Петербурга… Его строгая красота словно исчезает в туманах». И дальше: «…слышится похоронный звон Петербургу, умышленному и неудавшемуся городу». Опустив целую вереницу еще более трагических и «пророческих» определений Петербурга (А.Белый, А.Блок, З.Гиппиус, О.Мандельштам, И.Анненский, А.Ахматова) вспомним слова нашего современника: «Ни страны, ни погоста /не хочу выбирать,/ На Васильевский остров /я приду умирать» (И.Бродский). Русский поэт всегда умирает в Петербурге, даже если он умирает в Париже. Тайна не терпит суеты: Петербург как бы специально предназначен, чтобы стать усыпальницей «русских мальчиков», поэтов, — небесных ангелов и земных странников России. Эта метафизическая доминанта, как связующая струна времени, чуть ли не через век после грандиозных пророчеств «Медного всадника» терзает творящих слово и воссоздает одну из главных интенций русского Серебряного века — поэтический текст Петербурга, продолжающий свое удивительное существование и сегодня.

Можно высказать гипотезу о том, что любой синтез, происходящий в образных ландшафтах петербургской истории и культуры, неизбежно носит антиномический характер, выражающийся в антитезе жизни и смерти. Причем — и это особенно важно — идея, образ, символ смерти часто преобладает, почти физически возвышается над жизненностью, светом, радостью. Танатологический контекст — поскольку речь идет о метафизике смерти — имеет самые разные оттенки, от «хрестоматийного» религиозного или же «классического» психоаналитического до обыденно-клинического или же иррационально-шизоаналитического. Фигуративность смерти в образах Петербурга поистине многолика. Как говорил Дм. Мережковский, «в лице Петербурга то, что врачи называют facies hyppocratica — лицо смерти».

Петр перенес столицу в Петербург. С этого момента начинает свое скольжение роковое крыло смерти, нависшее над родом Романовых. В Петербурге свершается казнь над Алексеем. Здесь же умирают почти все дети Петра и Екатерины. Вся эта непредсказуемая цепочка трагедий завершилась известными решениями по поводу порядка престолонаследия, введшими Россию в период дворцовых переворотов и «женского правления». Гибель династии началась именно в Петербурге, не в Москве, где подавление стрелецких бунтов и высылка Софьи Алексеевны все же еще не читаются как дела «смертные».

Ленинградская блокада — это символ беспредельного нашествия смерти, постепенно, шаг за шагом забирающей в свои объятия остатки жизненности. Жизнь, в конечном итоге победила, но цена этой победы была поистине ценой смерти. В блокадном ужасе произошло удивительно точное воспроизводство образа «смертной жизни», так характерного для исторической и культурной судьбы Петербурга.
«Ленинградское дело» как рок настигший победителей — ivgnnm)

Образ Петербурга чаще всего воспринимается как образ города жизни, напоенного и наполненного светом особой «европейской» ментальности. Все в облике города, казалось бы, подтверждает справедливость этого опыта: прямые магистрали и яркая солнечная архитектура, необозримый простор невских рубежей и уникальная культурно-историческая аура, век Просвещения и ушедшие в прошлое эпохи великих потрясений. Однако чтение Текста города сопряжено с необходимостью выявления подлинного смысла прочитанного, как бы не восставал против этого накопленный жизненный опыт восприятия «светлого круга» Петербурга.

Бросается в глаза почти полное отсутствие округлых линий в ландшафтах Петербурга: прямые магистрали постоянно выводят наблюдателя за пределы городской черты, не оставляя зримой надежды на возвращение. Эта удивительная «прямизна» сродни смертному: именно так беспрекословен и прям путь к смерти, какими бы поворотами не изобиловала жизнь. Радикальность, округлость чужды геометрии петербургского ландшафта. Радиальное построение магистралей (московский проект) исключает идею конца: круг бесконечен, пребывание в нем сулит надежду на бессмертие. Поэтому «светлый круг» постоянно возрождающейся из пепла Москвы давно уже можно считать символом национального самосознания. Идеи «вечного возвращения», «обратного плавания» плохо приживаются в Петербурге, они совершенно не органичны ему. Может быть, это является главной причиной отторжения Петербургом любой идеи «скругления», будь то печальная судьба Обводного канала и Дамбы, не реализованный проект радиальной линии метрополитена или же не состоявшаяся круглая (по римскому проекту) Казанская площадь.

Уникальное петербургское явление — разводка невских мостов — еще одна иллюстрация перманентного разрыва «светлого круга». В ирреальном сумраке белых ночей, когда смерть вступает (но и не вступает до конца) в свои права, когда она овладевает пространством жизни и все же никогда до конца не овладевает им, обрываются последние связи. Туман рассеивается, сводятся мосты, однако круг не замыкается. Пространство смерти существует в скрытом завуалированном состоянии, оно ожидает ночи — времени, когда вновь проявится над Петербургом и попытается овладеть им. «Инфернальная стихия белых ночей» (Г.Л.Тульчинский) становится символом-синонимом Петербурга, предтечей и аурой нигилизма «петербургского образца», о котором пишет Ф.Ницше в эссе «Веселая наука».

А.С. Пушкин. «Медный всадник»
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Под морем город основался…
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?

Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел
И взоры дикие навел
На лик державца полумира.
Стеснилась грудь его. Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный! —
Шепнул он, злобно задрожав, —
Ужо тебе!..» И вдруг стремглав
Бежать пустился. Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось…
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой —
Как будто грома грохотанье —
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне;
И во всю ночь безумец бедный,
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.

Реклама

Добавить комментарий »

Комментариев нет.

RSS feed for comments on this post. TrackBack URI

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Создайте бесплатный сайт или блог на WordPress.com.

%d такие блоггеры, как: